В 1860 году двадцативосьмилетний московский купец Павел Третьяков составил завещание. Картин у него тогда было наперечёт, состояние ещё только строилось — а он уже распорядился пустить капитал не на памятник себе, а на «художественный музеум», общедоступное собрание русской живописи для всех. План появился раньше денег и раньше коллекции. Дальше была вся жизнь — на то, чтобы этот план исполнить до последней буквы.
Мальчик из лавки, который задумал музей
Он не был наследником праздности. Карьера началась с того, что мальчиком Павел стоял за прилавком в отцовском магазине — учился делу с самых низов. Вместе с братом Сергеем он поднял Торговый дом «П. и С. братья Третьяковы» и Новую Костромскую льняную мануфактуру — крупнейшее в России производство по обработке чистого льна. Деньги на искусство давала не рента, а ежедневный, тяжёлый труд промышленника. Сначала — дело, и только потом — мечта, которую это дело кормило.
Своё кредо он позже объяснил дочери Александре почти формулой: «Моя идея была, с самых юных лет, наживать для того, чтобы нажитое от общества вернулось бы также обществу». И о наследниках — жёстко и ясно: «Для родителей обязательно дать детям воспитание и образование и вовсе не обязательно — обеспечение». Он зарабатывал не для того, чтобы передать капитал по наследству, а чтобы вернуть его стране.
Человек «на редкость скромный»
Племянница вспоминала его как «человека необыкновенного, и такому на редкость скромному». Миллионщик, создававший национальный музей, тратил на себя несопоставимо меньше, чем на чужие холсты. Но за этой сдержанностью была страсть: дочь, Вера Павловна Зилоти, рассказывала, что с юных лет по вечерам, освободившись, отец потихоньку «удирал» в театр или оперу. Сухим расчётливым дельцом он не был — это был человек, влюблённый в искусство, просто не умевший этим хвастать.
С художниками он торговался за цену по-купечески жёстко — и при этом первым покупал у непризнанных, спасая их от нужды, помогал семьям, брал на себя расходы, когда мастер уходил из жизни. Именно ему Илья Репин писал портрет в 1883 году — тот самый, что открывает эту историю: спокойный человек с тёмной бородой, за которым — тысячи спасённых для страны картин.
Сорок лет одной цели
Собирать он начал около 1856 года и делал это системно, а не по случаю: Перов, Крамской, Репин, Суриков, Васнецов, Левитан, Верещагин. Он покупал прежде, чем имя становилось громким, — и тем менял судьбы художников. Отдельная его идея — заказные портреты великих современников: Толстого, Достоевского, Тургенева, Мусоргского. Он сознательно собирал не салон, а лицо нации, чтобы потомки видели людей, которыми держалась русская культура.
Дар, который нельзя забрать назад
В 1892 году Третьяков передал Москве всё собрание — своё и доставшееся от рано умершего брата Сергея (тот собирал западноевропейскую живопись), — около двух тысяч произведений вместе с домом в Лаврушинском переулке. Условие было одно и неотменяемое: бесплатный вход для всех сословий. Он не оставил себе ни галереи, ни права передумать — отдал окончательно.
За такой дар власть предлагала ему потомственное дворянство. По свидетельствам современников, Третьяков отказался, ответив, что родился купцом — купцом и останется. Всего на благотворительность он направил, по разным оценкам, не менее пяти миллионов рублей: стипендии в Мещанских училищах, помощь учащимся, художникам, вдовам. И всё это — при подчёркнуто скромном личном быте.
Не только картины
Созидание у Третьякова было системой, а не порывом. Многие годы он содержал Арнольдо-Третьяковское училище для глухонемых детей, основанное вместе с педагогом К. К. Арнольдом, и богадельню своего имени. Он оплачивал обучение, поддерживал семьи мастеров — выстраивал помощь как институт, который работает и без ежедневного участия дарителя.
В том же духе действовал и брат. Сергей Михайлович Третьяков, будучи московским городским головой, способствовал передаче городу парка «Сокольники». Два брата, один принцип: частное состояние должно вернуться обществу — не лозунгом, а конкретными училищами, парками, музеем.
Знаменитый фасад-теремок в русском стиле, по которому галерею узнают во всём мире, появился по рисунку Виктора Васнецова уже после смерти Третьякова в 1898 году. Дар продолжал жить и оформляться без своего создателя — как он и задумывал. По воспоминаниям, среди последних его слов было обращённое к близким: «Берегите галерею».
Историк культуры точно заметил: «За вторую половину XIX века, благодаря Щукину, Третьякову, Солдатёнкову, Мамонтову, Морозову и другим, Россия вышла в лидеры мировой культуры». Один частный человек подарил стране то, в очередь к чему стоят и сегодня — спустя более ста лет.
Почему это про нас сегодня
Третьяков вывел формулу настоящего меценатства: дело создаёт капитал, капитал превращается во вклад, который переживает основателя и принадлежит уже всем. Именно так Фонд «Русское созидание» понимает слово «созидание», и именно для этого существует Соборный эндаумент — современная форма той же идеи: отдать так, чтобы работало и через сто, и через триста лет. Третьяков доказал, что один человек способен подарить стране то, что не кончится никогда.